Владимир Маяковский стихи. Стихи о любви и стихи про любовь
Обзор интернета, оригинал этой страницы:
http://minsk-podarok.com/StixMayak.html
Дата добавления: 18.01.2010
Администрация сайта никак не связана с авторами этой страницы и не несёт ответственности за её содержимое.

Стихи о любви и стихи про любовь

Владимир Маяковский стихи

ЛЮБЛЮ

Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена,-
но между служб,
доходов
и прочего



на тело - рубаха.

Один -

манжеты наделал
и груди стал заливать крахмалом.
Под старость спохватятся.

Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветет,



Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.
Но с детства
людьё
трудами муштровано.
А я -
убег на берег Риона
и шлялся,

Сердилась мама:
«Мальчишка паршивый!»



играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,

жарился в кутаисском зное.
Вворачивал солнцу то спину,




А тоже -
с сердечком.

Откуда



и мне,
и реке,
и стовёрстым скалам?!»

Юношей


Грамматикам учим дурней и дур мы.
Меня ж
из 5-го вышибли класса.


квартирном
маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.

Что мне вздох от видов на море?!


влюбился
в глазок 103 камеры.

зазнаются.


за стенного
за желтого зайца





Делите.
Множите.
Склоняете чудно.
Ну и склоняйте!
Скажите -
а с домом спеться

Язык трамвайский вы понимаете?

чуть только вывелся -

за тетрадные дести.
А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.

обкорнав,

учат.
И вся она - с крохотный глобус.

боками учил географию,-
недаром же
наземь
ночёвкой хлопаюсь!

- Была ль рыжа борода Барбароссы?-
Пускай!

любая в Москве мне известна история!
Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),-

скулит родовая.
Я
жирных
с детства привык ненавидеть,

за обед продавая.



мыслишки звякают лбёнками медненькими.
А я
говорил

Одни водокачки мне собеседниками.
Окном слуховым внимательно слушая,

А после
о ночи

трещали,
язык ворочая - флюгер.



У взрослых дела.
В рублях карманы.
Любить?


А я,
бездомный,
ручища



Ночь.
Надеваете лучшее платье.

Меня
Москва душила в объятьях
кольцом своих бесконечных Садовых.
В сердца,
в часишки

В восторге партнеры любовного ложа.
Столиц сердцебиение дикое
ловил я,

Враспашку -
сердце почти что снаружи -


Любовями влазьте!
Отныне я сердцем править не властен.
У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди - любому известно!
На мне ж
с ума сошла анатомия.

гудит повсеместно.
О, сколько их,


Их груз нерастраченный - просто несносен.
Несносен не так,
для стиха,
а буквально.



Больше чем можно,
больше чем надо -
будто


громада любовь,
громада ненависть.
Под ношей

шагали шатко -
ты знаешь,
я же
ладно слажен,-
и всё же
тащусь сердечным придатком,
плеч подгибая косую сажень.

- и не вылиться -


мира кормилица,

праобраза Мопассанова.

Зову

Поднял силачом,

Как избирателей сзывают на митинг,
как сёла
в пожар

я звал:
«А вот оно!
Вот!
Возьмите!»
Когда
такая махина ахала -
не глядя,
пылью,
грязью,
сугробом,-

от меня

«Нам чтобы поменьше,
нам вроде танго бы...»
Нести не могу -
и несу мою ношу.



Распора не сдержат рёбровы дуги.
Грудная клетка трещала с натуги.

Ты


деловито,
за рыком,
за ростом,



отобрала сердце
и просто
пошла играть -

И каждая -
чудо будто видится -
где дама вкопалась,

«Такого любить?

Должно, укротительница.


Нет его -

От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.



Один не смогу -
не снесу рояля
(тем более -

А если не шкаф,
не рояль,

сердце снес бы, обратно взяв.

«Богаты без края мы.
Карманов не хватит -

Любовь

богатством в железо -
запрятал,
хожу
и радуюсь Крезом.

если захочется очень,
улыбку возьму,
пол-улыбки
и мельче,
с другими кутя,

рублей пятнадцать лирической мелочи.

Так и со мной


Поезд - и то к вокзалу гонит.
Ну а меня к тебе и подавней -
я же люблю!-


подвалом своим любоваться и рыться.
Так я

Мое это сердце,

Домой возвращаетесь радостно.




разве,

не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.


к тебе

еле расстались,
развиделись еле.

Вывод





выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
клянусь -
люблю

***




опять
цветами оброс,

весенний вид.
И вновь





нарядную песню.


Но часто
под этим,
покрытый плесенью,
старенький-старенький бытик.

"Вперед, товарищи..."
А дома,


что щи не в наваре
и что
огурцы



бельем -

Но тонким чулком
попрекает жену:
- Компрометируешь

То лезут к любой,
была бы с ногами.


в течение суток.
У нас, мол,
свобода,


и предрассудок!
С цветка на цветок
молодым стрекозлом
порхает,

и мечется.
Одноему


это
алиментщица.
Он рад умереть,


судиться рад:
и я, мол, не я,


кастрат.
А любят,
так будь

тиранит

всякий пустяк
и мерит
любовь
на калибр револьверный,
неверной
в затылок

Четвертый -
герой десятка сражений,
а так,
что любо-дорого,


от туфли жениной,



иначе метит,


уловленье
любимой

с повышеньем
подчиненной по тарифной
сетке...
По женской линии
тоже вам не райские скинии.
Простенького паренька


Он работать,
а ее

бегает за клёшем
каждого бульварника.

сиди
и в плаче

Ишь!-
Жених!
- Для кого ж я, милые, женился?
Для себя -
или для них?-
У родителей

- Что родители?

не хуже, мол!-

любовью в виде спорта,
не успев
вписаться в комсомол.


быт без движеньица -
живут, как и раньше,
из года в год.
Вот так же
замуж выходят
и женятся,
как покупают

Если будет
длиться так
за годом годик,
то,

не сумеет
разобрать
и брачный кодекс,
где отец и дочь,
который сын и мама.
Я не за семью.
В огне
и в дыме синем
выгори

где шипели
матери-гусыни
и детей
стерег

Нет.
Но мы живем коммуной
плотно,


Надо
голос

отношений наших
и любовных дел.

мол, я не венчан.
Нас
не поп скрепляет тарабарящий.


и жизнь мужчин и женщин
словом,
нас объединяющим:
"Товарищи".

***

I

Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши

венчики встречных ромашек
Пускай седины обнаруживает стрижка и бритье
Пусть серебро годов вызванивает уймою

ко мне позорное благоразумие

II

Уже второй
должно быть ты легла
А может быть

Я не спешу
и молниями телеграмм
мне незачем
тебя
будить и беспокоить

III



Как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт

И не к чему перечень


IV

Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою

Мне незачем тебя будить и беспокоить

любовная лодка разбилась о быт

взаимных болей бед и обид
Ты посмотри какая в мире тишь


векам истории и мирозданью

печатается без знаков препинания,
как в записной книжке Маяковского

***

ОБЛАКО В ШТАНАХ

Тетраптих

(вступление)

Вашу мысль,

как выжиревший лакей на засаленной кушетке,

досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,

Мир огромив мощью голоса,
иду - красивый,
двадцатидвухлетний.

Нежные!


А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Приходите учиться -
из гостиной батистовая,


И которая губы спокойно перелистывает,


Хотите -

- и, как небо, меняя тона -

буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а - облако в штанах!


Мною опять славословятся

и женщины, истрепанные, как пословица.






Это было,
было в Одессе.

«Приду в четыре»,- сказала Мария.
Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную жуть

хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:

стонет,

Что может хотеться этакой глыбе?



и то, что бронзовый,
и то, что сердце - холодной железкою.
Ночью хочется звон свой

в женское.




плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая -
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,

Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.

Еще и еще,

лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.

Полночь, с ножом мечась,
догнала,
зарезала,-


Упал двенадцатый час,


В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры


Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.
Слышу:
тихо,




едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.

мечутся отчаянной чечеткой.

Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы -
большие,
маленькие,
многие!-
скачут бешеные,
и уже



из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на зуб.


резкая, как «нате!»,

сказала:
«Знаете -
я выхожу замуж».

Что ж, выходите.

Покреплюсь.
Видите - спокоен как!


Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,

любовь,
страсть»,-
а я одно видел:

которую надо украсть!
И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,





Дразните?

у вас изумрудов безумий».




Эй!


святотатств,
преступлений,
боен,-
а самое страшное

лицо мое,
когда

абсолютно спокоен?

И чувствую -
«я»
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.


Кто говорит?

Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле,-

Каждое слово,

которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка

Люди нюхают -
запахло жареным!



Нельзя сапожища!

на сердце горящее лезут в ласках.


Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!

Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем



Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел


Так страх

высил
горящие руки «Лузитании».

Трясущимся людям




о том, что горю, в столетия выстони!


2

Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю «nihil».

Никогда
ничего не хочу читать.




книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,

пожалуйста!
А оказывается -

долго ходят, размозолев от брожения,

глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая -
ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни,
возгордясь, возносим снова,

города на пашни
рушит,


Улица муку молча пёрла.

Топорщились, застрявшие поперек горла,
пухлые taxi и костлявые пролетки


Чахотки площе.
Город дорогу мраком запер.

И когда -
все-таки!-
выхаркнула давку на площадь,


в хорах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала:


Гримируют городу Круппы и Круппики
грозящих бровей морщь,

умерших слов разлагаются трупики,

«сволочь»
и еще какое-то,


Поэты,
размокшие в плаче и всхлипе,
бросились от улицы, ероша космы:
«Как двумя такими выпеть
и барышню,

и цветочек под росами?»
А за поэтами -
уличные тыщи:
студенты,
проститутки,
подрядчики.


Остановитесь!
Вы не нищие,


Нам, здоровенным,


их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
Молить о гимне,
об оратории!

шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,

скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю -
гвоздь у меня в сапоге


Я,

чье каждое слово
душу новородит,
именинит тело,

мельчайшая пылинка живого
ценнее всего, что я сделаю и сделал!


Проповедует,

сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
Мы
с лицом, как заспанная простыня,
с губами, обвисшими, как люстра,
мы,
каторжане города-лепрозория,
где золото и грязь изъязвили проказу,-
мы чище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю -

наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы - молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы -
каждый -
держим в своей пятерне


Это взвело на Голгофы аудиторий
Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,

который

«Распни,

Но мне -

и те, что обидели -





Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я у вас - его предтеча;
я - где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
распял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем взять
тысячу тысяч Бастилий!

И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю -

душу вытащу,

чтоб большая!-



3

Ах, зачем это,

в светлое весело
грязных кулачищ замах!

Пришла

мысль о сумасшедших домах.

И -
как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк -

до крика разодранный глаз
лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки,


пошел
и с нежностью, неожиданной в жирном человеке

«Хорошо!»
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,

крикнуть:
«Пейте какао Ван-Гутена!»

И эту секунду,
бенгальскую,

я ни на что б не выменял,
я ни на...







надо
кастетом




Вы,
обеспокоенные мыслью одной -
«изящно пляшу ли»,-
смотрите, как развлекаюсь
я -
площадной


которые влюбленностью мокли,
от которых


солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,




Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут -
губы вещины
засюсюкают:
«цаца, цаца, цаца!»

Вдруг


подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,

Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкая,
и небье лицо секунду кривилось





и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.

Вы думаете -

треплет по щечке кафе?

грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк -
берите камень, нож или бомбу,


Идите, голодненькие,

покорненькие,
закисшие в блохастом грязненьке!

Понедельники и вторники

Пускай земле под ножами припомнится,



обжиревшей, как любовница,
которую вылюбил Ротшильд!
Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,

выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Изругивался,

резал,

вгрызаться в бока.




Уже сумашествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,
перекусит
и съест.
Видите -



Пришла.
Пирует Мамаем,

Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!


вином обливаю душу и скатерть
и вижу:


Чего одаривать по шаблону намалеванному

Видишь - опять


Может быть, нарочно я
в человечьем месиве



самый красивый
из всех твоих сыновей.
Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,

мальчики - отцы,


пытливой сединой волхвов,
и придут они -
и будут детей крестить




в самом обыкновенном Евангелии
тринадцатый апостол.

похабно ухает -
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.


4




Не хочешь?
Ждешь,
как щеки провалятся ямкою
попробованный всеми,

я приду




видишь -
я уже начал сутулиться.


люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске,-



черствая булка вчерашней ласки.
Дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах -
да!-
на ресницах морозных сосулек

да!-
из опущенных глаз водосточных труб.

а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет;
лопались люди,
проевшись насквозь,

мутной рекой с экипажей стекала



Мария!
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица

поет,
голодна и звонка,
а я человек, Мария,
простой,
выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни.


Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Мария!

Звереют улиц выгоны.
На шее ссадиной пальцы давки.

Открой!

Больно!

Видишь - натыканы
в глаза из дамских шляп булавки!

Пустила.

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят,-

миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся,

в измены ненастье,
прильну я к тысячам хорошеньких лиц,-
«любящие Маяковского!»-
да ведь это ж династия
на сердце сумасшедшего восшедших цариц.
Мария, ближе!
В раздетом бесстыдстве,

но дай твоих губ неисцветшую прелесть:

а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.
Мария!


а я -
весь из мяса,

тело твое просто прошу,
как просят христиане -
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь».

Мария - дай!

Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,

Тело твое

как солдат,
обрубленный войною,

ничей,
бережет свою единственную ногу.


Не хочешь!

Ха!

Значит - опять

сердце возьму,
слезами окапав,

как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
Кровью сердце дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.


голову Крестителя.
И когда мое количество лет
выпляшет до конца -
миллионом кровинок устелется след



грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бок,
наклонюсь

- Послушайте, господин бог!
Как вам не скушно

ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?
Давайте - знаете -

на дереве изучения добра и зла!
Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим по столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять поселим Евочек:




Хочешь?
Не хочешь?
Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь -

за тобою, крыластый,

Я тоже ангел, я был им -

но больше не хочу дарить кобылам
из сервской муки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,



чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!
Я думал - ты всесильный божище,

Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.
Вру я,
в праве ли,
но я не могу быть спокойней.




Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.

***

ЧТО ТАКОЕ

И ЧТО ТАКОЕ
ПЛОХО?


Крошка сын
к отцу пришел,
и спросила кроха:
- Что такое
хорошо
и что такое
плохо?-
У меня
секретов нет,-
слушайте, детишки,-
папы этого

помещаю


- Если ветер
крыши рвет,
если
град загрохал,-
каждый знает -
это вот
для прогулок

Дождь покапал
и прошел.
Солнце
в целом свете.



и детям.


сын
чернее ночи,
грязь лежит
на рожице,-
ясно,
это



Если

любит мыло

этот мальчик
очень милый,
поступает хорошо.

Если бьет

слабого мальчишку,
я такого


вставить в книжку.

Этот вот кричит:
- Не трожь


Этот мальчик




книжицу







в книжку

про такого
пишут тут:
он
хороший мальчик.

От вороны
карапуз
убежал, заохав.
Мальчик этот

Это
очень плохо.


хоть и сам с вершок,
спорит
с грозной птицей.




Этот


что грязна рубаха.

говорят:
он плохой,
неряха.
Этот
чистит валенки,
моет
сам
галоши.
Он
хотя и маленький,
но вполне хороший.

Помни

каждый сын.
Знай
любой ребенок:
вырастет
из сына
cвин,

свиненок,

радостный пошел,
и решила кроха:
"Буду
делать хорошо,

***

Я СЧАСТЛИВ!


Граждане,
у меня
огромная радость.
Разулыбьте
сочувственные лица.
Мне

поделиться надо,

хотя бы
поделиться,
Я


походка
моя
легка,


как чудесный сон,
без единого
кашля и плевка.
Неизмеримо
выросли
удовольствий дозы.
Дни осени -
баней воняют,
а мне


розы,
и я их,
представьте,
обоняю.
И мысли
и рифмы
покрасивели
и особенные,

глаза
редактор.
Стал вынослив
и работоспособен,
как лошадь
или даже -
трактор.

и желудок

укреплен
и приведен в равновесие.
Стопроцентная
экономия


и прибавил в весе я.

на язык

кладут






рта.

снаружи

а теперь



не меньше листа,



окружили,
платья испестря,
все
спрашивают
имя и отчество,
я стал
определенный

ну просто -

Я
порозовел
и пополнел в лице,
забыл
и гриппы

Граждане,
вас

Открыть?
или...
не открывать?
Граждане,
вы


корить и крыть.
Не волнуйтесь,
сообщаю:


сегодня -

На главную

 

© 2000- NIV